От животных реакций к человеческим ответам

 в раздел Оглавление

«Опыт о человеке»

Часть первая. Что такое человек?

От животных реакций к человеческим ответам

Определение человека как animal symbolicum дает нам основу дальнейшего исследования. Но это определе­ние необходимо развить, сделать его более точным. Несомненно, символическое мышление и поведение - самые характерные черты человеческой жизни, на которых зиждется весь прогресс человеческой культуры21*. Но можем ли мы рассматривать их как особый дар, отличающий чело­века от других живых существ? Нет ли у принципа символиз­ма гораздо более глубокого источника и значительно более широких возможностей применения? Ответив на этот вопрос отрицательно, мы, по-видимому, должны будем признать наше невежество в тех важнейших вопросах, которые всегда были в центре внимания философии культуры. Без ответа останутся вопросы о происхождении языка, искусства, рели­гии, а в результате мы столкнемся с культурой как фактом, оторванным от других и потому непонятным.

Вполне естественно, что такое решение было неприем­лемо для ученых. Они всячески стремились связать факт символизма с другими хорошо известными и элементарными фактами. И хотя огромное значение этой проблемы было осознано, правильный подход к ней находили, к сожалению, очень редко. С самого начала вопрос оказывался неясным и смешивался с другими вопросами, принадлежавшими иной области размышлений. Дискуссия по этой проблеме не смог­ла дать нам беспристрастного описания и анализа феноме­нов самих по себе, выродившись в метафизический спор; в конце концов этот вопрос стал пробным камнем в спорах между различными метафизическими системами - идеа­лизмом и материализмом, спиритуализмом и натурализ­мом, - оказавшись стержневым для последующего разви­тия науки и метафизики22*.

Этого аспекта проблемы мы здесь не касаемся, огра­ничиваясь решением гораздо более скромной и конкретной задачи. Мы попытаемся как можно более точно описать сим­волическую установку человека, чтобы получить возмож­ность отличить ее от тех способов символического поведе­ния, которые обнаруживаются повсюду в животном мире. Очевидно, что животные не всегда прямо реагируют на сти­мулы, они способны и на непрямую реакцию. Известные экс­перименты Павлова23* с непреложностью эмпирически дока­зали существование так называемых репрезентативных сти­мулов. Очень интересные экспериментальные исследования Вольфа на человекообразных обезьянах показали действен­ность “знака поощрения”. Животные обучаются отвечать на знаки как замену пищи поощрением так же, как если бы они реагировали на самую пищу1. Согласно Вольфу, резуль­таты разнообразных и длительных экспериментов доказали, что в поведении человекообразных обезьян наличествуют символические процессы. Роберт М.Йеркс24*, описавший эти эксперименты в своей последней книге, делает важный общий вывод: “Очевидно, что они [символические процессы] относительно редки и трудно наблюдаемы. Можно, конечно, и дальше сомневаться в их существовании, но, я полагаю, что в них мы вскоре обнаружим предшественников симво­лических процессов у человека. Этот объект находится на наиболее впечатляющей стадии развития, когда открытия ближайшего будущего будут иметь огромное значение”2.

Преждевременно делать какие бы то ни было предска­зания о дальнейшей судьбе этой проблемы. Это должно со­ставить область предстоящих исследований. С другой сто­роны, интерпретация экспериментальных фактов всегда за­висит от некоторых фундаментальных понятий, которые должны быть выяснены раньше, чем эмпирический материал принесет свои плоды25*. Современная психология и психо­биология принимают во внимание этот факт. В высшей сте­пени симптоматичным мне кажется то, что в наши дни не философы, а эмпирики-наблюдатели и исследователи-экспе­риментаторы играют ведущую роль в решении этой пробле­мы. Впрочем, последнее свидетельствует также и о том, что стоящая перед нами проблема не только эмпирическая, но и - в еще большей степени - логическая. Геза Ревес опубликовал недавно серию статей, где выдвинул предпо­ложение, что вызывающий жаркие дискуссии вопрос о так называемом языке животных не может быть решен на ос­нове одних только фактов психологии животных (зоопсихо­логии). Каждый, кто беспристрастно и критически исследует различные психологические положения и теории, должен будет прийти в итоге к выводу, что эту проблему невозмож­но прояснить с помощью ссылки на формы общения жи­вотных и некоторые их умения, достигнутые путем муштры и тренинга. Все такие достижения допускают крайне про­тиворечивые интерпретации. Необходимо, следовательно, строго логически определить тот исходный пункт, от кото­рого можно прийти к естественной и трезвой интерпретации эмпирических фактов. Этот исходный пункт - определение речи (die Begriffsbestimmung der Sprache)3. Однако вместо того чтобы предложить готовое определение речи, может быть, лучше было бы продолжить поиск. Речь - не простое и не единообразное явление. Она состоит из различных эле­ментов, которые с точки зрения и биологии, и систематики находятся на разных уровнях. Мы должны попытаться отыс­кать порядок и взаимосвязи образующих ее элементов; мы должны вычленить различные геологические слои речи. Пер­вый и основной слой - это, очевидно, язык эмоций. Боль­шая часть человеческих высказываний по-прежнему относит­ся к этому слою. Но существует форма речи совсем другого типа. Здесь слово имеет только значение междометия: оно не есть лишь невольное выражение чувства, оно есть часть предложения, которое имеет определенную синтаксическую и логическую структуру4. Правда, даже в высокоразвитом теоретическом языке связь с исходными элементами не те­ряется до конца. Вряд ли можно построить предложение - за исключением разве что чисто формальных предложений математики, которое было бы полностью лишено аффектив­ных и эмоциональных оттенков5. Множество аналогий и па­раллелей эмоциональному языку человека можно найти в животном мире. Вольфганг Кёлер, исследуя шимпанзе, ус­тановил, что они способны многое выразить жестами. Таким способом нетрудно выразить ярость, страх, отчаяние, горе, мольбу, желание, игривость, удовольствие. Но при этом здесь отсутствует один непременный момент, характеризую­щий человеческий язык, — мы не находим здесь знаков с объективным референтом или значением. “Можно считать определенно доказанным, - писал Кёлер, - что весь их фонетический диапазон целиком "субъективен" и может вы­ражать только эмоции: он никогда не обозначает и не опи­сывает объекты. Но у них так много фонетических элемен­тов, общих с человеческими языками, что отсутствие чле­нораздельной речи не может быть приписано вторичным (губноязычным) ограничениям. Никакие их гримасы и тело движения, так же как и звуки, никогда не обозначают и не "описывают" объекты (Бюлер)”6.

Здесь мы подходим к решающему моменту в рассмот­рении проблемы. Различие между пропозициональным и эмоциональным языками - это действительная граница че­ловеческого и животного миров. Все теории и наблюдения, касающиеся языка животных, не достигают цели, если не учитывают это основополагающее различие7. Во всей лите­ратуре на эту тему нет, кажется, ни одного доказательства, способного убедить нас в том, что животные действительно сделали этот решающий шаг от субъективности к объектив­ности, от аффективного к пропозициональному языку26*. Кёлер настаивает на том, что речь безусловно выходит за рамки возможностей человекообразных обезьян. Он ут­верждает, что нехватка этого бесценного инструмента и дет­ская ограниченность таких важных компонентов мысли, как образы, - вот те причины, по которым животные в прин­ципе неспособны достичь хотя бы начальной ступени куль­турного развития8. К такому же выводу пришел и Ревес. Он утверждал, что речь - чисто антропологическое понятие, которое, следовательно, должно быть полностью устранено из исследований по психологии животных. Если мы будем исходить из ясного и точного определения речи, все другие формы выражений, которые мы также находим у животных, автоматически устраняются9. Йеркс, с особым интересом изучавший эту проблему, высказывается в более позитивном тоне. Он убежден, что при всем уважении к языку и сим­волизму существует скрытая связь между человеком и че­ловекообразными обезьянами. “Это наводит на мысль, - писал он, - что мы сможем, наконец, обнаружить раннюю филогенетическую стадию в эволюции символического про­цесса. Достаточно очевидно, что различные типы других, не символических операций, часто наблюдаются и эффективно осуществляются у шимпанзе”10. Однако все это, конечно, операции доязыкового уровня. Даже с точки зрения Йеркса все эти функциональные выражения слишком рудиментар­ны, примитивны и ограниченно употребимы по сравнению с человеческими познавательными операциями11. Вопрос о происхождении языка не должен смешиваться с аналитичес­кими и феноменологическими вопросами. Логический ана­лиз человеческой речи всегда приводит нас к элементу первостепенной важности, который не имеет параллелей в животном мире. Общая теория эволюции ни в каком отно­шении не препятствует установлению этого факта. Даже в области явлений органической природы мы признаем, что эволюция не исключает возникновения нового. Должен быть признан факт внезапных мутаций и неожиданных эволюци­онных скачков. Современная эволюционная теория больше подходит к эволюции с мерками раннего дарвинизма; иначе объясняет ома и причины эволюции. Мы легко можем до­пустить, что в развитии некоторых символических процессов человекообразные обезьяны сделали значительный шаг впе­ред. Но опять-таки мы должны признать, что порога чело­веческого мира они не достигают. Они оказались в тупике.

Для достижения ясности в постановке проблемы мы должны тщательно различать знаки и символы. То, что в жи­вотном поведении обнаруживаются сложные системы знаков и сигналов, - это, пожалуй, очевидный факт. Мы можем даже сказать, что некоторые животные, особенно домаш­ние, чрезвычайно восприимчивы к знакам12. Собака может реагировать на малейшие изменения в поведении хозяина, она может даже различать выражения лица и перемены в голосе человека13. Но от этого еще далеко до понимания символов в человеческой речи. Знаменитые опыты Павлова доказали, что животные могут быть легко обучены реаги­ровать не только на прямые, но и на всякого рода опосредующие или репрезентативные стимулы. Звонок, напри­мер, может стать “знаком обеда” и животное может быть обучено не прикасаться к пище, покуда этого знака нет. Но из этого мы узнаем лишь, что экспериментатор успешно менял ситуацию с пищей у животного. Он усложнял эту си­туацию, произвольно внося в нее новые элементы. Все яв­ления, которые обычно называют условными рефлексами, не только очень далеки, но и прямо противоположны су­щественным чертам символической мысли человека. Симво­лы в собственном смысле слова нельзя свести только к сиг­налам. Сигналы и символы принадлежат двум различным универсумам дискурсии: сигнал есть часть мира физического бытия; символ - часть человеческого мира значения. Сиг­налы - “операторы”; символы - “десигнаторы”14. Сигна­лы, даже когда они понимаются и используются как тако­вые, обладают физическим или субстанциональным бытием; символы же имеют только функциональную значимость27*.

Вводя это различение, мы сможем найти подход к одной из наиболее спорных проблем. Вопрос об интеллекте живот­ных всегда был одной из труднейших загадок для антропо­логической философии. Огромные усилия мысли и наблюде­ний были потрачены в поисках ответа на этот вопрос28*. Но двойственность и неясность самого термина “интеллект” всег­да препятствовали получению четкого ответа. Как можно дать ответ на вопрос, само значение которого неясно? Метафизики и ученые, естествоиспытатели и теологи используют слово “ин­теллект” в различных и часто противоположных смыслах. Не­которые психобиологи решительно отказываются говорить об интеллекте животных, все поведение животных они считают автоматическим. За этим тезисом стоит авторитет Декарта; приводят его и современные психологи. “Животное, — ут­верждает Э.Л.Торндайк в своей книге о животном интеллек­те, — не думает, что одно подобно другому, и не совершает, как часто думают, ошибки, принимая одно за другое. Оно во­обще не думает об этом, оно именно думает это... Мысль, что животные реагируют на частные, абсолютно определенные и представимые чувства-впечатления и что сходная реакция на чувства-впечатления, отличные от первоначальных, дока­зывает существование ассоциаций по сходству, — это миф”15. Последующие более точные наблюдения привели к другому выводу. Стало ясно, что высокоорганизованные жи­вотные способны решать довольно трудные проблемы и что эти решения нельзя получить чисто механическим путем проб и ошибок. Как подчеркнул Кёлер, самое поразитель­ное различие существует между случайно найденным и под­линным решением, так что одно несложно отличить от дру­гого. Неоспоримо, что по крайней мере некоторые реакции высших животных - результат не случайности, а интуи­ции16. Если под интеллектом понимать либо приспособление к непосредственному окружению, либо приспособительное изменение окружения, то мы должны будем тогда приписать животным сравнительно высокий уровень интеллекта. Нужно признать также, что не все действия животных определяются присутствием непосредственных стимулов. Животное спо­собно уклониться от однозначно заданных стимулом реак­ций. Оно может не только научиться пользоваться своим ин­струментом, но и изобрести орудие для своих целей29*. По­тому-то некоторые психобиологи и убеждены в том, что у животных есть конструктивное воображение17. Однако этот интеллект и это воображение не те, которые характерны для человека. Можно, короче говоря, сделать вывод, что живот­ное обладает практическим воображением и интеллектом, тогда как у человека развилась новая форма - символи­ческое воображение и интеллект.

Более того, в умственном развитии индивида переход от одной формы к другой - от всецело практической к символической установке - очевиден. Но здесь этот шаг - конечный результат медленного, постепенного развития. С помощью обычных методов психологического наблюдения нелегко различить отдельные стадии сложного процесса. Есть, однако, другой способ понять первостепенную значи­мость этого перехода. Сама природа, так сказать, ставит здесь эксперимент, проливающий неожиданный свет на про­блему. Мы имеем в виду два классических случая - Лоры Бриджмен и Элен Келлер, двух слепоглухонемых девочек, которые с помощью специальных методов научились гово­рить. Хотя оба случая хорошо известны и часто рассмат­ривались в психологической литературе18, тем не менее стоит напомнить о них читателю, поскольку это, быть может, лучшая иллюстрация к общей проблеме, которую мы здесь исследуем. Мисс Салливен, учительница Элен Келлер, за­фиксировала точную дату - тот момент, когда ребенок ре­ально начал понимать значение и функцию человеческого языка. Привожу ее собственные слова: “Я должна расска­зать вам хотя бы вкратце об этом утре: ведь случилось нечто весьма важное. Элен сделала второй огромный шаг в своем образовании. Она узнала, что каждая вещь имеет имя и что ее ручная азбука - ключ к каждой вещи, которую она хочет знать. ...В то утро во время умывания она захотела узнать название воды. Когда она хочет знать какое-то на­звание, она указывает на этот предмет и хлопает меня по руке. Я обозначила на ее руке по буквам “в-о-д-а” - и больше не думала об этом, пока не позавтракали ...[Потом] мы пошли к водокачке, и я заставила Элен держать кружку под струёй, пока я накачивала воду. Когда холодная вода хлынула, заполняя кружку, я написала на свободной руке Элен: “в-о-д-а”. слово, так близко совпавшее с ощущением холодной воды, льющейся по руке, кажется, испугало ее. Она уронила кружку и остановилась, как вкопанная. Лицо ее озарилось каким-то светом. Она повторила несколько раз "вода". Потом она опустилась на землю и спросила, как это называется, показала на насос и решетку и, наконец, вне­запно обернувшись, спросила мое имя. В ответ я обозначила на руке "учитель". Всю дорогу назад она была взволнована и выучивала имя каждого предмета, которого касалась, - и так за несколько часов она прибавила к своему словарю тридцать новых слов. Наутро она встала сияющая. Носилась от вещи к вещи, спрашивая их имя и радостно целуя меня... Все теперь должно было иметь имя. Куда бы мы ни ходили, везде она немедленно спрашивала о названиях вещей, ко­торые не встречала дома. Она требовала от друзей называть ей по буквам предметы, и всех, кто попадался, страстно обу­чала буквам. Она перестала пользоваться прежними знаками и пантомимикой, как только узнавала соответствующие слова, а овладение новым словом наполняло ее живейшей радостью. Мы заметили, что ее лицо с каждым днем дела­лось все выразительнее”19.

Решающий шаг, ведущий от пользования знаками и пан­томимикой к использованию слов, т.е. символов, вряд ли может быть описан выразительнее. В чем же заключалось реальное открытие ребенка в этот момент? Элен Келлер уже умела связывать некоторые вещи или события с некоторыми знаками ручного алфавита. Установились стойкие ассоциа­ции между вещами и тактильными впечатлениями. Но серии таких ассоциаций, даже если они повторяются и расширя­ются, не содержат понимания того, что такое человеческая речь и что она значит. Чтобы достигнуть такого понимания, ребенок должен сделать новое, более важное открытие. Он должен понять, что каждая вещь имеет название, что сим­волическая функция не ограничивается отдельными случая­ми, а является универсально применимым принципом, охва­тывающим всю сферу человеческой мысли. В случае с Элен Келлер это открытие было внезапным потрясением. За ис­ключением дефектов некоторых органов чувств, семилетняя девочка обладала блестящим здоровьем и высокоразвитым умом. При отсутствии заботы о ее воспитании она очень во многом отставала бы, но вдруг происходит этот решительный сдвиг, своего рода интеллектуальная революция. Ребенок начал видеть мир в новом свете. Он научился пользоваться словами не только как механическими знаками и сигналами, но совер­шенно новым орудием мышления. Открылись новые горизонты, и дитя могло теперь свободно странствовать по несравнимо более широкому и вольному пространству.

То же самое можно показать и на примере Лоры Бридж-мен, хотя и без столь эффектного сюжета. И в умственных способностях, и в интеллектуальном развитии Лора Бридж-мен значительно уступала Элен Келлер. В ее жизни и вос­питании не было таких драматических событий, какие мы находим в жизни Элен. Но в обоих случаях налицо одни и те же типичные элементы. После освоения пальцевого алфа­вита Лора Бриджмен внезапно достигла момента, когда стала понимать символизм человеческой речи. Как раз в этом от­ношении между двумя случаями наблюдается удивительный параллелизм. “Я никогда не забуду, - писала мисс Дру, одна из учительниц Лоры Бриджмен, - первый обед после того, как она усвоила ручной алфавит. Каждый предмет, которого она касалась, должен был иметь название; мне пришлось даже попросить кого-то покормить других детей, пока я занималась составлением для нее по буквам новых слов”20.

Принцип символизма с его универсальностью, значимос­тью и общеприменимостью - волшебное слово, то самое “Сезам, откройся!”, которое позволяет войти в специфичес­ки человеческий мир, в мир человеческой культуры. Если человек обладает таким магическим ключом, дальнейшее развитие ему обеспечено. Такому прогрессу, очевидно, не препятствует недостаток чувственного материала. Случай Элен Келлер, достигшей очень высокой ступени умственного развития и интеллектуальной культуры, показывает нам ясно и неоспоримо, что в построении своего человеческого мира человек не зависит от качества материала, которым он рас­полагает. Если бы сенсуалистические теории были верны, если бы каждая мысль была лишь бледной копией перво­начального чувственного впечатления, тогда положение слепоглухонемого ребенка и в самом деле было бы безнадеж­ным. Ведь тогда были бы уничтожены подлинные источники человеческого знания; это было бы своего рода изгнанием из реальности. Но если мы изучим автобиографию Элен Келлер, мы не только тотчас узнаем, что это неверно, но и поймем, почему. Человеческая культура обретает свой спе­цифический характер, свои интеллектуальные и моральные ценности не из составляющего ее материала, а из ее формы, архитектоники, строения. И эта форма может быть выраже­на в любом чувственном материале. Звуковой язык имеет огромные технические преимущества перед тактильным, но технические недостатки последнего не уничтожают самого существа его использования. Использование тактильного языка вместо звукового не перекрывает пути для свобод­ного развития символической мысли и символического вы­ражения. Если ребенок преуспел в усвоении значений че­ловеческого языка, неважно, в каком конкретном материале эти значения ему доступны. Как показал случай Элен Кел­лер, человек может строить свой символический мир из самого бедного и скудного материала. То, что жизненно значимо, - это не отдельные кирпичи и камни, а их общая функция в архитектурной форме. В области речи именно их общая символическая функция оживляет материальные знаки и “дает им говорить”. Вне этого живительного прин­ципа человеческий мир действительно остается глухим и немым. С этим принципом даже мир слепоглухонемого ре­бенка может стать несравненно более широким и богатым, нежели мир самого высокоразвитого животного.

Универсальная применимость - следствие того, что каждая вещь имеет название, - одно из величайших пре­имуществ человеческого символизма. Но не единственное. Существует другая характерная черта символов, которая со­провождает и дополняет первую, необходимо соотносится с ней. Символ не только универсален, но и чрезвычайно из­менчив. Я могу выразить то же самое значение в различных языках, но даже в пределах одного и того же языка любая мысль, идея могут быть выражены в совершенно разных терминах. Знак или сигнал соотносится с соответствующей вещью одним-единственным жестко закрепленным спосо­бом. Любой конкретный и индивидуальный знак относится к определенной индивидуальной вещи. В павловских опытах собаки легко приучались брать пищу только при особых сиг­налах; они не ели, покуда не раздавался сигнал, выбранный экспериментатором. Здесь, однако, нет аналогии с челове­ческим символизмом, как это зачастую интерпретируют, - наоборот, это полная противоположность символизму. Под­линный человеческий символизм характеризуется не едино­образием, а как раз своей изменчивостью: он не жесток и статичен, а подвижен. Правда, полное осознание этой по­движности есть, по-видимому, результат более позднего ин­теллектуального и культурного развития человека. В прими­тивном мышлении это осознание очень редко достигается. Здесь символ рассматривается как свойство самой вещи, по­добное другим ее физическим свойствам. В мифологичес­ком мышлении имя бога - неотъемлемая часть природы самого бога. Если я неправильно называю бога, заклинание или молитва не подействуют. То же самое относится цели­ком и к символическим действиям. Религиозный ритуал, жертвоприношение всегда должны выполняться одним и тем же неизменным способом и в одном и том же порядке, если нужно, чтобы они подействовали21. Дети часто испытывают затруднения, впервые узнавая, что не каждое название пред­мета - его “собственное имя”, что каждая вещь может иметь совершенно разные названия в разных языках: они склонны думать, что вещь “есть” то, чем она названа. Но это ведь лишь первый шаг. Каждый нормальный ребенок очень скоро узнает, что для выражения одних и тех же же­ланий и мыслей можно использовать различные символы. Очевидно, что эта изменчивость и подвижность не имеют па­раллелей в животном мире22. Задолго до того как Лора Бриджмен выучилась говорить, она придумала очень любо­пытный способ выражения, фактически свой собственный язык. Этот язык состоял не из артикулированных звуков, а только из таких различных звуков, которые названы “эмо­циональными шумами”. Она обычно издавала эти звуки в присутствии некоторых лиц; тем самым эти лица становились вполне индивидуализированными - ведь каждого из окру­жавших ее людей она встречала особым шумом. “Я заметил, что всякий раз неожиданно встречая знакомого, - писал доктор Либер, - она прежде, чем начать говорить, неодно­кратно издавала звук, обозначавший данное лицо. Так она передавала радость встречи”23. Но когда посредством руч­ного алфавита ребенок узнал значение человеческого языка, все изменилось. Теперь звук действительно стал име­нем - и это имя не было жестко связано с индивидуальным лицом, оно могло меняться в зависимости от обстоятельств. Однажды, например, Лора Бриджмен получила письмо от своей прежней учительницы мисс Дру, ставшей после заму­жества миссис Мортон. В письме Лору приглашали в гости, что доставило ей большое удовольствие. Однако она сето­вала на то, что мисс Дру подписала письмо именем мужа, она должна была подписать его своим старым именем. Лора сказала даже, что должна теперь придумать другой шум для своей учительницы: ведь шум для Дру не должен быть тем же самым, что и для Мортон24. Ясно, что тем самым в зна­чении этих прежних “шумов” произошли очень важные и интересные изменения. Они уже больше не были особыми выражениями, неразрывно связанными с конкретной ситуа­цией: они стали абстрактными именами. Ибо новое имя, изо­бретенное девочкой, обозначает не новое лицо, а то же самое в новых обстоятельствах.

Теперь возникает новый важный аспект нашей общей проблемы - проблемы зависимости мысли об отноше­нии от мысли о символе. Вне сложной системы символов мысль об отношении вообще не может появиться, не то что полностью развиться. Некорректно утверждать, что простое осознание отношений предполагает интеллектуальный акт — акт логического или абстрактного мышления. Такое знание необходимо даже для элементарных актов перцеп­ции. Теории сенсуализма описывают перцепцию как мозаику простых чувственных данных. Однако сенсуалисты постоян­но упускают из виду факт, что само ощущение никоим об­разом не есть агрегат или связка изолированных впечатле­ний. Современная гештальтпсихология изменила этот взгляд: она показала, что даже простейшие перцептивные процессы включают в себя фундаментальные структурные элементы, некоторые схемы или конфигурации. Этот прин­цип действует и в человеческом, и в животном мире. Даже на сравнительно низких стадиях животной жизни экспери­ментально доказано присутствие этих структурных элемен­тов - в частности, пространственных и оптических стук-тур25. Само по себе осознание отношений не может, таким образом, считаться специфической чертой человеческого сознания. Однако у человека мы находим все-таки особый тип мыслей об отношениях, не имеющий параллелей в жи­вотном мире. У человека развилась способность изолиро­вать отношения - рассматривать их в абстрактном значе­нии. Чтобы схватить это значение, человеку не обязательно попадать в зависимость от чувственных - визуальных, слу­ховых, тактильных, кинестетических - данных. Он рассмат­ривает эти отношения “сами по себе” -  го­ворил Платон. Классический пример этого поворотного пункта в интеллектуальной жизни человека - геометрия. Даже в элементарной геометрии мы не ограничены пред­ставлением конкретных индивидуальных фигур. Мы не имеем дела с физическими чувственно воспринимаемыми объектами: мы изучаем те универсальные пространственные отношения, для выражения которых у нас есть адекватная

символика. Без предшествующего шага в развитии языка такое достижение было бы невозможно30*. В экспериментах над процессами абстрагирования или обобщения у живот­ных это становится очевидным. Кёлер успешно показал спо­собность шимпанзе реагировать на отношения двух или более предметов, а не на один отдельный предмет. Сопо­ставляя две кормушки с едой, шимпанзе в результате пред­варительного обучения постоянно выбирала большую, при­том что выбранный предмет в предшествующем эксперимен­те мог быть отвергнут как меньший из пары. Подобная спо­собность реагировать на ближе лежащий, на более яркий, на более синий предмет скорее, чем на отдельную кормуш­ку, доказана. Результаты Кёлера были подтверждены и раз­виты в последующих опытах. Было показано, что высшие животные способны на то, что может быть названо “изо­ляцией чувственно воспринимаемых факторов”. В экспери­ментальной ситуации они имеют возможность выбирать от­дельное чувственно воспринимаемое качество и реагировать соответственно. В этом смысле животное способно абстра­гировать цвет от величины и формы или форму от величины и цвета. В некоторых экспериментах, проведенных миссис Коте31*, обезьяна - шимпанзе - могла отобрать из набора крайне разнообразных по внешнему виду предметов те, ко­торые имели одно общее качество; она могла, например, выбрать все предметы заданного цвета и положить их в ука­занный ящик. Эти примеры, видимо, доказывают, что выс­шие животные способны к тому, что Юм в своей теории по­знания обозначает термином “различение разумом”26. Од­нако все экспериментаторы, проводившие подобные опыты, подчеркивали также редкость, рудиментарность и несовер­шенство этих процессов. Даже после того как животные на­учались различать отдельные качества, они все еще допус­кали всякого рода забавные ошибки27. Если в животном мире и существовали некоторые черты distinctio rationis, то они, так сказать, уничтожены в зародыше. Животные не могут развиваться, они лишены бесценной и необходимой помощницы - человеческой речи, системы символов.

Гердер32* был первым мыслителем, который осознал проблему достаточно четко. Он рассуждал как философ-гу­манист, стремившийся к постановке вопроса исключительно в “человеческих” терминах. Отбросив метафизический или теологический тезис о сверхъестественном или Божественном происхождении языка, Гердер начал с критического переосмысления самой постановки вопроса. Речь - это не объект, не физическая вещь, которую можно объяснить ес­тественными причинами: это процесс, общая функция чело­веческого мышления. Мы не можем описать этот процесс психологически - в терминах, которыми пользовались все психологические школы XVIII в. Речь, согласно Гердеру, - не искусственное творение разума; не должна она рассмат­риваться и как особый механизм ассоциаций. В своей соб­ственной попытке выяснить природу языка Гердер ставит во главу угла то, что он называет “рефлексией”. Рефлексия, или рефлективная мысль, есть человеческая способность выделять из всего нерасчлененного потока чувственных фе­номенов некоторые устойчивые элементы, чтобы, изолиро­вав их, сосредоточить на них внимание.

“Человек рефлектирует, когда его душевные силы дей­ствуют столь свободно, что он может выделить из целого моря ощущений, обуревающих его чувств одну волну и что он может остановить эту волну, сосредоточить на ней вни­мание, осознавать это внимание. Он рефлектирует, когда из сонной зыби образов, проницающих его чувства, он может сосредоточиться на моменте пробуждения, задержаться произвольно на одном образе, наблюдать его ясно и более спокойно, абстрагировать черты, показывающие ему, что именно это, а не что-либо другое, есть объект. Таким образом, он рефлектирует, когда может не только воспринимать все ка­чества ясно и отчетливо, но и осознать одно или несколько из них как отдельные качества... Благодаря чему возможно такое осознание? Благодаря одной характерной черте или эле­менту сознания, который вырисовывается с достаточной чет­костью и должен быть абстрагирован. Вот когда можно вос­кликнуть: Эврика! Эта изначальная черта сознания и есть язык души. Так и создается человеческий язык28.

Здесь явлен скорее поэтический портрет, чем строгий логический анализ человеческой речи. Гердерова теория происхождения языка остается целиком спекулятивной. Она не исходит ни из общей теории познания, ни из наблюдения эмпирических фактов. Она основывается на его гуманисти­ческом идеале и глубокой интуиции о характере и развитии человеческой культуры. Тем не менее она содержит весьма ценные логические и психологические элементы. Всем тща­тельно исследованным и описанным процессам обобщения

или абстрагирования у животных29 явно не хватает отличи­тельного признака, отмеченного Гердером. Однако позднее точка зрения Гердера получила неожиданное разъяснение и подтверждение совсем с другой стороны. Недавние иссле­дования в области психопатологии языка привели к выводу, что потеря или серьезные нарушения речи, вызванные по­вреждением мозга, - не изолированное явление. Этот де­фект целиком меняет характер человеческого поведения. Пациент, страдающий афазией или другими подобными не­дугами, не просто теряет способность пользоваться словами, соответственно изменяется и его личность. Эти изменения слабо проявляются во внешнем поведении, поскольку обыч­но такие пациенты ведут себя совершенно нормально. Такие люди могут решать задачи, возникающие в обыденной жизни, могут даже проявлять искусность в решении таких задач. Но они полностью лишены возможности решать про­блемы, выдвигаемые специфически теоретической или реф­лективной деятельностью. Они неспособны мыслить общими понятиями или категориями. Лишенные возможности понять универсалии, они увязают в непосредственных фактах, в кон­кретных ситуациях. Такие пациенты неспособны выполнить за­дачу, связанную с необходимостью понимания абстракций30. Все это очень знаменательно, ибо показывает нам, что та сту­пень, которую Гердер называл рефлективной, зависит от сим­волической мысли. Без символики жизнь человека должна быть уподоблена жизни узника Платоновой пещеры. Жизнь че­ловека должна тогда ограничиться биологическими потребнос­тями и практическими интересами; он не сможет получить до­ступ к “идеальному миру”, который открывается с разных сто­рон религией, искусством, философией, наукой.

Примечания

  1. Wolfe J.B. Effectiveness of Token-rewards for Chimpanzees. Compara­tive Psychology Monographs. 12. № 5.
  2. Yerkes P.M. Chimpanzees. A Laboratory Colony. New Haven, 1943. P. 189.
  3. Revesz G. Die menschlichen Kommunikationsformen und die sogenannte Tiersprache // Proceedings of the Netherlands Akademie van Wetenschap-pen. XLIII (1940), № 9, 10; (1941), № 1.
  4. О различии между просто эмоциональными высказываниями и “нор­мальным типом сообщения идей, которое является языком” см. вводные замечания Эдварда Сепира. Language. N.Y., 1921.
  5. Подробнее см.: Bally Ch. Le language et la vie. P. 1., 1936.
  6. Koehler W. Zur Psychologie des Schimpansen // Psychologische For-schung I (1921). S. 27. Ср. англ. изд. The mentality of apes. N.Y., 1925. App., p. 317.
  7. Ранняя попытка провести резкое различие между пропозициональ­ным и эмоциональным языком была сделана в области психопатологии языка. Английский невропатолог Джексон ввел термин “пропозициональ­ный язык”, чтобы объяснить ряд очень интересных патологических явлений. Он обнаружил, что многие его пациенты, страдающие афазией, не могут применять нужные им слова в объективном, пропозициональном смысле. Различие, проведенное Джексоном, оказалось очень плодотворным. Оно сыграло важную роль в дальнейшем развитии психопатологии языка. По­дробнее см.: Cassirer. Philosophic der symbolischen Formen. Bd. Ill, Кар. 6, S. 237-323.
  8. Koehler W. The Mentality of Apes. P. 277.
  9. Revesz G. Die menshlichen Kommunikationsformen... Vol. XLIII, pt. 2 (1940), P. 33/
  10. Yerkes and Nissen. Pre-linguistic sign behavior in chimpanzee // Sci­ence. Vol. LXXXIX. P.. 587.
  11. Yerkes P.M. Chimpanzees. P. 189.
  12. Эта восприимчивость была подтверждена, например, знаменитым случаем с “умным Гансом”, вызвавшим несколько десятилетий тому назад нечто подобное сенсации среди психобиологов. Умный Ганс был лошадью, которая, как казалось, обладала поразительными умственными способнос­тями. Она могла решать даже довольно трудные арифметические задачи, извлекать квадратные корни и тому подобное, ударяя ногой столько раз, сколько требовало решение. Для исследования этого случая был создан специальный комитет из психологов и других ученых. Вскоре выяснилось, что животное действовало, следуя невольным движениям своего хозяина. Когда он отсутствовал или не понимал вопроса, лошадь не отвечала на по­ставленный вопрос.
  13. Для иллюстрации этого пункта укажу на другой очень интересный при­мер. Психобиолог д-р Пфунгст, разработавший ряд новых и интересных ме­тодов в области изучения поведения животных, рассказал мне однажды, что он получил письмо от майора по поводу одного любопытного вопроса. У майора была собака, сопровождавшая его на прогулках. Каждый раз, когда майор был готов выйти с ней на прогулку, собака проявляла большую радость и волнение. Но однажды майор решил провести небольшой эксперимент. Делая вид, что он собирается выйти, он надел шляпу, взял палку и совершил обычные приготовления к прогулке, - не имея, однако, действительного на­мерения выходить на прогулку. К его величайшему удивлению ему не удалось обмануть собаку; она продолжала спокойно сидеть в своем углу. После ко­роткого наблюдения д-р Пфунгст разгадал эту тайну. В его комнате был пись­менный стол, в ящике которого лежали ценные и важные документы, и майор привык проверять до ухода, закрыт ли ящик. В тот день, когда он не соби­рался выходить, он этого не сделал. Для собаки же это стало сигналом, не­обходимым элементом ситуации выхода на прогулку. При отсутствии этого сигнала собака не реагировала на ситуацию.
  14. О различии ме>кду операторами и десигнаторами см.: Morris СП. The Foundation of the Theory of Signs // Encyclopedia of the Unified Sciences. 1938.
  15. Thorndike E.L. Animal intelligence. N.Y., 1911. P. 119 ff.
  16. См.: Koehler. W. The Mentality of Apes. Chap. 7: Chance and imitation.
  17. См.: P.M. and A. W. Yerkes. The great Apes. New Haven, 1929. P. 368 If., 520 ff. 
  18. О Лоре Бриджмен см.: М.Н. and F.H.Hall. Laura Bridgman. Boston, 1903;
    Lomson M.S. Life and Education of Laura Dewey Bridgman. Boston, 1881; Jeru­salem W. Laura Bridgman. Erziehung einer Taubstummblinden. В., 1905.
  19. См.: Keller H. The Story of my Life. N.Y., 1902, 1903. Supplementary Account of Helen Keller's life and education, p. 315 ff.
  20. См.: Lamson M. Swift. Life and Education of Laura Dewey Bridgman, the Deaf, Dumb and Blind Girl. Boston, 1881.
  21. Подробнее см.: Cassirer. Sprache und Mythos. Leipzig, 1925.
  22. По этому вопросу см.: Urban VI.M. Language and Reality. Pt. 1, 95 ff.
  23. См.: Lieber F. A Paper on the Vocal Sounds of Laura Bridgman // Smithsonian Contributions to Knowledge. II. Art. 2. P.27.
  24. См.: Lamson M.Swift. Life and Education of Laura Dewey Bridgman. P. 84.
  25. См.: Koehler W. Optische Untersuchungen am Schimpansen und am Haushuhn; Nachweis einfacher Strukturfunktionen beim Schimpansen und beim Haushuhn // Abhandlungen der Berliner Akademie der Wissenschaften. 1915, 1918.
  26. Теория Юма о различении разумом объяснена в его Трактате о че­ловеческой природе. Ч. 1- Разд. 7.
  27. Примеры даны в книге: Yerkes, Chimpanzees. P. 103 ff.
  28. Herder. Uber den Ursprung der Sprache (1772) // Werke. Hrsg. von Suphan. V. 34 f.
  29. См., например, замечания Р.М. Йеркса об “общих ответах” у шим­панзе. Yerkes R.M. Chimpanzees. P. 130 ff.
  30. Подробное и очень интересное объяснение этих явлений дано в раз­личных работах К. Голдстейна и А. Гелба. Голдстейн дал общий обзор своих теоретических взглядов в Human nature in the light of psychopathology (Wil­liam James Lectures delivered at Harvard university, 1937-38). Cambridge, Mass. 1940. Я рассматривал этот вопрос с общефилософской точки зрения в моей работе Philosophic der symbolischen Formen. Bd. III. VI. S. 237-323.