А.Г. Асмолов Социальная биография культурно-исторической психологии

 в раздел Оглавление

«Этюды по истории поведения»

Вступительная статья А.Г. Асмолов
Социальная биография культурно-исторической психологии

Моим стихам, как драгоценным винам, Настанет свой черед. М. Цветаева
Кризисы - это не временное состояние, а путь внутренней жизни. Л. Выготский

В сердце каждой науки живет воспоминание о золотом веке. Это особое воспоминание. Оно сродни воспоминанию о будущем. И как бы ни шли поиски истины у сменяющих друг друга поколений исследователей, они с тревогой всматриваются в золотой век своей науки, не переставая задавать один и тот же вопрос: «Верен ли путь, по которому я иду?»

Золотым веком нашей психологии стали 20е годы. В это дерзкое, полное противоречий время в психологию буквально ворвались молодые ровесники века - Лев Семенович Выготский, Александр Романович Лурия, Алексей Николаевич Леонтьев [1].

Об этих мыслителях, и прежде всего о духовном лидере и основателе культурно-исторической психологии Л.С. Выготском, не перестают спорить представители самых разных направлений гуманитарного и естественного знания, науки и искусства. Более того, чем дальше во времени мы отходим от Л.С. Выготского, тем выше оцениваем его исторический рост, его роль в культуре и обществе. Фейерверк идей Л.С. Выготского и его ближайших соратников А.Р. Лурия и А.Н. Леонтьева в истории культуры, лингвистике, общей психологии развития, детской и возрастной психологии, нейропсихологии и патопсихологии, социальной психологии, психологии искусства, этнопсихологии, дефектологии, педагогике и, шире, в построении методологии гуманитарного знания не только не угасает от соприкосновения с неумолимым временем, но и становится в преддверии третьего тысячелетия все ярче и ярче.

Методологи науки, философы, культурологи и психологи пытаются разрешить дразнящую загадку непреходящей современности Л.С. Выготского, его умения превращать в собеседников людей, которые, казалось бы, живут в разных мирах. С одними исследователями Л.С. Выготский сам начал диалог еще при своей жизни, а они продолжали отвечать ему спустя десятилетия. К ним, в первую очередь, конечно, относится ведущий психолог и методолог нашего столетия Жан Пиаже. Диалог Л.С. Выготского и Ж. Пиаже о закономерностях познавательного развития человека то затихал, то вновь начинал звучать [2].

Этот диалог не только помог западным психологам 80-х гг. перенять от Л.С. Выготского эстафету его полемики с Ж. Пиаже, но и от исследований познавательного развития человека привел их к изучению истории разума в обществе и культуре. Тем самым дискуссия о внутренних закономерностях сознания переросла в конкретные исследования истории развития общения и сознания человека в обществе, дав начало новому витку культурно-исторической психологии [3].

Среди исследователей психологии развития, на которых оказал влияние Л.С. Выготский, и виднейший психолог Дж. Брунер. Он называет четыре имени, в диалогах с которыми складывалась его концепция: Э. Толмен в США, Ж. Пиаже в Швейцарии, Ф. Барт-летт в Англии и Л.С. Выготский в СССР [4].

Известный мастер методологии поведенческих и социальных наук, английский социолог Ром Харре [5] связывает с именем Л.С. Выготского построение нового пространства истинной психологии.

Только ли психологи обращаются к культурно-исторической психологии школы Л.С. Выготского? Нет необходимости объяснять чисто риторический характер подобного вопроса. В современных исследованиях по лингвистике, и прежде всего в классических работах Р. Якобсона и Н. Хомского, мы нередко встречаем идеи, развитые Л.С. Выготским и А.Р. Лурия. Роман Якобсон писал:

«Так получилось, что на Западе я был, очевидно, первым человеком, который заинтересовался трудами Выготского... Произошло это благодаря тому, что мне попалась книга Александра Романовича Лурия об афазии, в которой он упоминал своего учителя Выготского. Я думаю, что корни нашей с Лурия близости, во многом питаются идеями Льва Семеновича Выготского, которые нам Очень близки и дороги. Именно учение Выготского помогло многим психологам, главным образом отечественным, безболезненно перейти от бихевиоризма и гештальтизма к новой идеологии, которая на вооружении и сегодня» [6].

Приведенные размышления Р. Якобсона интересны не только содержащейся в них оценкой идей Л.С. Выготского. В этом фрагменте тонко схвачена связь между А.Р. Лурия и Л.С. Выготским. Чем бы ни занимался А.Р. Лурия, какие бы социальные драмы ни переживал, всегда, везде и во всем он оставался верен своему учителю. Это была верность любящего человека. И когда в своей последней автобиографической книге «Этапы пройденного пути» (1982) А.Р. Лурия пишет, что Выготский был гением, а его собственные работы - это не более чем разработка теории, которую создал Выготский, то это не просто фраза или поза. За этими словами - большая человеческая правда, на которую мог Отважиться человек с собственными чертами духовной гениальности, способный через всю жизнь пронести восхищение учителем и спешащий с редкой щедростью восхищаться талантом своих учеников и коллег. Не только Р. Якобсону, но и многим другим ученым А.Р. Лурия помог познакомиться с культурно-исторической теорией Л.С. Выготского.

В числе этих ученых и такой методолог гуманитарного знания, культуролог и лингвист, как Вячеслав Всеволодович Иванов. В комментариях к книге Л.С. Выготского «Психология искусства» он, пожалуй, первым из исследователей, писавших о Л.С. Выготском, указывает на междисциплинарный характер культурно-исторической теории. Иванов отмечает, что Л.С. Выготский оставил «неизгладимый след в целом комплексе социальных и биологических наук о человеке (психологии, психиатрии, дефектологии, педагогике, педологии, лингвистике, литературоведении), в том числе и таких, которые при его жизни еще не существовали (психолингвистика, семиотика, кибернетика)». И далее он приводит мысль английского психолога Бернстайна:

«...продолжение работ Выготского, наметившего путь к объединению биологических и социальных исследований, может иметь для науки не меньшее значение, чем расшифровка генетического кода» [7].

Проходит время, и меняется исторический ряд, в котором видит Вяч. Вс. Иванов место Л.С. Выготского. В первом выпуске сборника «Одиссей. Человек в истории» Вяч. Вс. Иванов пишет: «Антропологическая школа изучения истории культуры, созданная в СССР трудами М.М. Бахтина, В.Я. Проппа, И.Г. Франк-Каменецкого, О.М. Фрейденберг, Л.С. Выготского, С.М. Эйзенштейна и других наших ученых в 20 - 40-е гг., в ряде отношений опередила мировую науку. Во-первых, в трудах названных исследователей был выдвинут в качестве основного динамический принцип, согласно которому, начиная с выделения наиболее архаических пластов в синхронном описании «неофициальных» (народных, в частном случае «карнавальных») элементов данной культурной традиции, исследователь постепенно восходит к ее истокам и прослеживает путь ее дальнейшей трансформации.

Во-вторых, в построенной Л.С. Выготским концепции истории культуры как развития систем знаков, служащих для управления поведением (курсив наш. - А А), нашла разрешение и волновавшая антропологов... проблема соотношения культуры и психологии личности. Именно этот круг идей Л.С. Выготского, развитый его школой, в последние годы оказывает все большее влияние на мировую науку. Важнейшие сдвиги намечаются при усвоении систем культуры следующим поколением, возможности которого обнаруживаются именно на этапе, трансформации при усвоении. Взаимодействие личности и общества, создающего благоприятную или неблагоприятную среду для развития задатков (в том числе и генетически предопределенных) личности, в трудах Выготского и его школы впервые начало исследоваться экспериментально. Выявляется широкий спектр - от полного подавления коллективом возможностей личности до широкого развития их по отношению к определенным социальным слоям (свободные граждане Афин времени Перикла и т.п.)» [8].

Два фрагмента Вяч. Вс. Иванова о Л.С. Выготском - и два Л.С. Выготских в разных системах координат. При обсуждении самой ранней работы Л.С. Выготского «Психология искусства», написанной в период между 1915 и 1922 гг., а также при обращении в комментариях к труду «Мышление и речь» Вяч. Вс. Иванов как бы помещает Выготского в контекст поведенческих наук, соразмеряет значение работ Л.С. Выготского с расшифровкой в биологии генетического кода. Другой Л.С. Выготский - как культурный антрополог предстает со страниц сборника «Одиссей. Человек в истории культуры». И этот Выготский ищет разгадку рождения души скорее в истории культуры, чем в мире сознания. Я не берусь утверждать, случайность ли то, что Вяч. Вс. Иванов в 60-е и в 90-е гг. видит разного Выготского. Случайно ли при этом в его видении Л.С. Выготского происходит сдвиг, чрезвычайно похожий на сдвиг во взглядах группы западных психологов, эволюционировавших в процессе обсуждения полемики между Выготским и Пиаже. Случайно ли познавательно-поведенческий образ концепции Л.С. Выготского со временем начинает тесниться культурно-историческим образом системы воззрений Выготского и его школы? Не берусь делать категоричных заключений. Ограничусь лишь замечанием М.А. Булгакова, что кирпич никогда никому случайно на голову не падает.

Вполне определенное желание «...довернуть идеи Выготского в историческом и культурологическом плане» [9] испытывают не только цсихологи, культурологи и лингвисты, но и философы.

С удивительной точностью В.С. Библер передает культурно-исторический смысл трансформации культуры в сознание личности, проступающей за исследованиями Л.С. Выготского о порождении мысли: «...Процесс погружения социальных связей в глубь сознания (о котором говорит Выготский, анализируя формирование внутренней речи) есть - в логическом плане - процесс превращения развернутых и относительно самостоятельных «образов культуры», ее готовых феноменов в культуру мышления, динамическую и расправленную, конденсированную в «точке» личности. Объективно развитая культура... оказывается обращенной в будущее формой творчества новых, еще не существующих, но только возможных «образов культуры»... Социальные связи не только погружаются во внутреннюю речь, они в ней коренным образом преобразуются, получают новый (еще не реализованный) смысл, новое направление во внешнюю деятельность...» [10]. Точнее не скажешь. Тот, кто погружается в сокровенный замысел культурно-исторической психологии, тот явно и неявно переходит от анализа «сознания вне культуры» и «культуры вне сознания» к постижению тайны взаимопереходов, преобразований социальных связей в мир личности и сотворения личностью из материала этих связей миров человеческой культуры. Осознать исходный замысел культурно-исторической психологии и означает увидеть в ней венчающую знания о развитии человека в природе и обществе дисциплину, предметом которой является понимание механизмов преобразования культуры в мир личности и порождения в процессе развития личности культуры.

Стоит увидеть предмет культурно-исторической психологии, и многочисленные мифы о том, кем были Л.С. Выготский и его соратники А.Р. Лурия и А.Н. Леонтьев, потихоньку начнут рассеиваться [11]. Честно говоря, затянувшееся на почти добрых шесть десятков лет дознание, кем был по профессии Л.С. Выготский, в каких отношениях он состоял со своей школой, существовала ли в принципе школа Л.С. Выготского, чем Л.С. Выготский занимался до 1917г., порой напоминает мне беседу между героями романа М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита» на Патриарших прудах. В ответ на замечание эрудированного редактора Берлиоза о том, что даже шестое доказательство Кантом существования Бога неубедительно, поэт Иван Бездомный заявил:

«Взять бы этого Канта, да за такие доказательства года на три в Соловки!» «...Предложение отправить Канта в Соловки не только не поразило иностранца, но даже привело в восторг...
- ...Но, - продолжал иноземец... отправить в Соловки его невозможно по той причине, что он уже с лишком сто лет пребывает в местах значительно более отдаленных, чем Соловки, и извлечь его оттуда никоим образом нельзя, уверяю вас!
- А жаль! - отозвался задира-поэт» [12].

Выготский, как и Кант, не может предстать перед проводящими дознание о его профессиональной и социальной принадлежности критиками. А если бы и появился, то, уверен, он был бы весьма удивлен столь затянувшемуся выяснению, был ли он психологом, культурологом, логиком, «биологизатором»; педологом или литературоведом.

Секрет современности Л.С. Выготского, ключ к пониманию «феномена Выготского» в истории науки почти нашли те исследователи, которые наиболее ярко описали «феномен Выготского». Я имею в виду прежде всего поразительные по своей силе и исторической зоркости работы американского методолога С. Тулмена «Моцарт в психологии», А. Пузырея «Культурно-историческая теория Л.С. Выготского и современная психология» и А. Козулина «Психология Выготского». Все эти авторы, говоря о «феномене Выготского» как о загадке XX в., в самих своих характеристиках Л.С. Выготского почти приближаются к ее разгадке. Так, С. Тулмен пишет: «Самым выдающимся среди последователей Выготского был А.Р. Лурия - человек с необычайно широким кругом талантов и интересов. Вслед за Выготским — Моцартом в психологии... Лурия сумел стать Бетховеном. ..» [13].

«Подобно «Дон Кихоту» «культурно-историческая психология» - вещь возможная, но не неизбежная», - замечает А. Пузырей [14]. Существует впечатляющая и интригующая литературная сторона жизни Выготского, которая во многом подобна жизни литературных героев Томаса Манна, Германа Гессе или Бориса Пастернака. Она выглядит так, точно невидимая рука мастера собрала центральные темы интеллектуальной жизни двадцатого столетия и поместила их в одну биографию, свободно дополнив ее элементами исторической драмы, - пишет в прологе своей книги о Выготском Алекс Козулин [15].

Еще З.Фрейд учил, что переименования, метафоры не являются случайными обмолвками, а имеют потаенный смысл. В образных сравнениях Л.С. Выготского и А.Р. Лурия с Моцартом и Бетховеном, в уподоблении судьбы Л.С. Выготского судьбам литературных героев Т. Манна, Г. Гессе и Б. Пастернака - ключ к пониманию «феномена Выготского» и особости его пути в науке. Выготский всегда, даже когда его тексты транслировались с помощью бихевиористской или рефлексологической научной терминологии, занимал глубинную смысловую позицию Мастера, подлинного художника, занятого строительством культурной конкретной психологии человека.

Не примирить мне двух послов - Слова без смысла,
смысл без слов.

И «слова без смысла» - объяснительная рационалистическая психология и «смысл без слов» - понимающая описательная психология были одинаково отлучены и далеки от конкретной психологии человека в истории и культуре.

В этой ситуации Л.С. Выготский и приступил к работе ваятеля, использующего материал объяснительной и описательной психологии для создания произведения новой психологии. Именно произведения. Культурно-историческая психология и стала произведением новой культуры понимания человека, вышедшим из творческой мастерской Л.С. Выготского и его соратников. Если воспользоваться при понимании произведения Выготского условной типологией столь любимого Выготским поэта Осипа Мандельштама, то можно сказать, что Выготский был «смысловиком», а не «рациональным формалистом».

Произведение же «смысловика» иссыхает, гибнет в разъясняющем пересказе и открывается лишь исполняющему это произведение пониманию. О произведении, именуемом культурно-исторической психологией, можно сказать то же, что писал О. Мандельштам в «Разговоре о Данте» о поэзии: «Поэтическая речь, или мысль, лишь чрезвычайно условно может быть названа звучащей, потому что мы слышим в ней скрещивание двух линий, из которых одна, взятая сама по себе, абсолютно немая, а другая, взятая вне орудийной метаморфозы, лишена всякой значительности и всякого интереса и поддается пересказу, что, на мой взгляд, вернейший признак отсутствия поэзии; ибо там, где обнаружена соизмеримость вещи с пересказом, там простыни, не смяты, там поэзия, так сказать, не ночевала...

В поэзии важно только исполняющее понимание - отнюдь не пассивное, не воспроизводящее и не пересказывающее» [16].

Культурно-историческая психология как произведение много-смыслова, полифонична и беспредельно открыта для исполняющего понимания. В отличие от поэзии исполнители этого произведения, созданного Моцартом в психологии, могут и сами стать композиторами. Однако начать надо непременно с исполнения. Иначе ничего не получится. С понимающего исполнения начинали последователи Л.С. Выготского - А.Н. Леонтьев, А.Р. Лурия, А.В. Запорожец, П.Я. Гальперин, Л.И. Божович, Б.В. Зейгарник. По пути понимающего исполнения шли В.В. Давыдов, В.П. Зинченко и А.В. Петровский. Звучит понимающее исполнение и в работах Вяч. Вс. Иванова, В.С. Библера, Г.П. Щедровицкого, Дж. Брунера, У. Найссера, М. Коула и Дж. Верча. Однако это все те понимающие исполнения, в которых исполнители стали композиторами, соавторами и сложили новые пьесы.

Если постичь характер культурно-исторической психологии как произведения Моцарта в психологии, вопрос о причинах современности Выготского предстанет совсем в ином свете. Он будет столь же оправдан, как вопрос о современности Моцарта, Дюрера, Достоевского, Гегеля или Швейцера. То же отношение в культуре уместно и ко всей школе Выготского. К этой школе как к явлению культуры вполне приложимы слова О.Э. Мандельштама: «Литературные школы живут не идеями, а вкусами; принести с собой ворох новых идей, но не принести новых вкусов значит не сделать новой школы... Благодаря тому, чтю в России в начале столетия возник новый вкус, такие громады, как Рабле, Шекспир, Расин, снялись с места и двинулись к нам в гости» [17].

Благодаря школе Л.С. Выготского в психологии возник новый вкус, и культурное пространство нашей психологии, обозначенное Л.С. Выготским, начали наряду с психологами (А. Адлер, Ф. Бартлетт, М. Вертгеймер, В. Кёлер, К. Коффка, К. Левин, Ж. Пиаже и другие) посещать социологи (Э. Дюркгейм, Дж. Мид), этнографы (Л. Леви-Брюль, Р. Турнвальд, Ф. Боас), лингвисты (Ф. Соссюр, А.А. Потебня, Р.Якобсон)... Рад можно продолжать и продолжать. А какие встречи, оттянувшиеся на пятьдесят лет, с мастерами исторического человекознания - М. Фуко, К. Леви-Строссом, М. Мид - ждали бы психологию.

Однако золотой век - на то и золотой век, чтобы проходить, а потом начинать казаться временем сновидений. Идеи школы Выготского действительно, как отмечают некоторые философы, были погружены в многолетний анабиоз. Но эти идеи вовсе не потому погружались в анабиоз, что относились к сфере логики, философии или культурологии, а психологи не поняли их значения. Причина задержки движения культурно-исторической теории, ее замедления, разветвления по многим, порой внешне не связанным оттокам от основного русла заключена не в науке, а в социальной истории общества.

Вглядимся в судьбу культурно-исторической психологии, избрав в качестве точки отсчета конец 80-х гг., времени, в которое у общества обострилось шестое чувство - чувство необходимости обращения к психологии. Оно появилось, когда общество с удивлением вспомнило, что великие стройки делаются не только ради великих строек, а и во имя самих строителей. Вдруг обнаружилось, что строители - это не только «кадры», «работники», а и люди... Вот тогда-то и пробил час, когда вечный вопрос «что есть человек?» почти перестал восприниматься как абстракция или игра бездельного ума. В обществе начал оформляться заказ на понимание психологии человека. На первых порах социального изменения общества этот заказ еще звучит как шепот, который не всегда и не все слышат. Но не случайно сказано:

Быть может, прежде губ уже родился шепот, Ив бездревесности кружилися листы, И те, кому мы посвящаем опыт, До опыта приобрели черты [18].

Общественная психология, которая, по замечанию Сергея Залыгина, в политически неизменном государстве ведет подпольный образ жизни, начинает меняться на наших глазах и вырывается на поверхность. Психология уже приобрела черты и прочно поселилась на страницах газет и журналов. Она спешит осознать цену пережитого в 30-е гг. раскола между идеалом и реальностью, глубокой трещиной происходящего сквозь человеческие судьбы разных поколений. Нужно ли покаяние? Как перейти от покаяния к действию? В чем причины социального инфантилизма? Где кончается авторитет власти и начинается власть авторитета?

«Все это, - писал в своих дневниках Алексей Николаевич Леонтьев, - ставит архиважную... социально-психологическую проблему, затрагивающую самые основания психологии современною человека, которые суть общие основания психологии как ведущей науки о человеке. До сих пор психология осознавала себя ведущей, но не была ею» [19].

И действительно, эти социально-психологические вопросы обсуждаются политиками, писателями, социологами, экономистами, историками, но... не психологами. Психологи в лучшем случае оказываются комментаторами уже случившегося.

Как бы ни было это горько, но приходится признать, что психология по-прежнему ориентируется не на социальные заказы, а на социальные приказы. Именем практики в погоне за сиюминутным эффектом одобряются «косметические» исследования, ну, например, по подгонке личности под профессию, и приговариваются к небытию работы по культурно-исторической психологии. Психолог если и появляется на месте социальных происшествий, то лишь тогда, когда событие произошло. Подросток стал «трудным» или в семье наступил разлад - изредка зовут психолога. Зовут, чтобы объяснил случившееся... и иногда помог. Беда и боль современной психологии - утрата ее прогностической и конструктивной, архитектурной функций. Дело здесь в социальной биографии психологии, вынудившей психологов в 30-е гг. укрыться за стенами лабораторий для 'изучения «частных» психических процессов, в месте психологии в жизни общества времен административного социализма. В культуре, по выражению А.Н. Леонтьева, происходило «обнищание души при обогащении информацией (образ: человек с огромной головой и маленьким, маленьким сердцем)» [20]. Даже когда гражданский голос ученика Л.С. Выготского Д.Б. Эльконина звучал·, как это было при об суждении вопроса о недопустимости введения обучения с шестилетнего возраста в школе, его просто не слушали. Увы, привыкли слушаться и разучились слышать.

Сегодня историки, философы и генетики как бы заново восстанавливают судьбы своих наук в культуре. А что произошло с культурно-исторической психологией? Какова ее социальная биография?

Для понимания социальной биографии культурно-исторической психологии необходимо прежде всего напомнить, что мозаику культур в ходе человеческой истории можно расположить как бы у двух полюсов - полюса полезности и полюса достоинства [21]. В культуре полезности господствует представление о том, будто мир - большие часы, которые заводит мудрый часовщик. Все размерено, предсказуемо и подчинено раз и навсегда заданному распорядку социальных действий. В литературе подобный социальный рациональный мир точными мазками передан в романе-утопии Е. Замятина «Мы» и в романе-утопии Дж. Оруэлла «1984». Но, как пелось в песне, «мы рождены, чтоб сказку сделать былью». Сказки-утопии Е. Замятина и Дж. Оруэлла сделались былью, они стали безличной культурой полезности, в которой любая психология конкретного человека и, конечно же, гуманистическая культурно-историческая психология были противны самой сути культуры полезности, уже фактом своего существования посягали на устои этой культуры, а тем самым были для нее опасны и избыточны.

Культура полезности оснащена своего рода идеологическими фильтрами, которые чутко определяют, какой «образ человека» имеет право поселиться в мышлении и обществе, стать предметом исследования в науке. Если огрублять описание «образов человека», так или иначе бытовавших в конце 20-х гг. в науках о человеке, в том числе и в психологии, то можно выделить как бы три спорящих друг с другом образа - образ «ощущающего человека» (его поздняя проекция в когнитивной психологии укрепилась в виде компьютерной метафоры «человек как устройство по переработке информации») ; образ «человека запрограммированного» - марионетки (в поведенческих науках - «человек как система реакций», а в социальных науках - «человек как система социальных ролей»); образ «человека-потребителя» («нуждающийся человек», «человек как система потребностей»). Образ «человека-марионетки», «поведенческого робота», даже если этого не осознавали исследователи, наиболее оправдывался работами в области изучения условных рефлексов, рефлексологии и реактологии. Надо ли говорить, что именно этот образ «рефлексологического робота» был в конечном счете востребован командно-административной системой тоталитарного социализма.

В 30-е гг. тень культуры полезности тоталитарного социализма медленно, но верно наползала на генетику, ноосферную философию, психологию и педагогику.

В те годы генетик Николай Иванович Вавилов настаивал на том, что для развития сельского хозяйства необходимо проводить кропотливые экспериментальные исследования, не гнаться за сиюминутным практическим эффектом, уважать открытия, сделанные в других странах. Он говорил: «В кострах будем гореть, а от идей своих не откажемся». Увы, его слова оказались пророческими. В кострах не было недостатка, а России пришлось потом хлеб покупать за границей.

Сегодня мы вновь открываем Владимира Ивановича Вернадского. Но почему приходится делать это с таким опозданием, успокаивая совесть ссылкой на то, что, дескать, идеи Вернадского намного опередили свое время? Имеем ли мы право избегать анализа тех причин, по которым возведенные в сан философов догматики сталинской эпохи старательно «закрывали» Вернадского? Они трудились в поте лица, изготавливая в жанре доноса трактаты о его злокозненном религиозно-философском мировоззрении. Вся система идей Вернадского пронизана уверенностью в уникальности и единстве человечества, ценности личности, в том, что природе ближе гуманистический «принцип солидарности», чем борьба за существование. Эти идеи были явно не в ладу с механистической, обезличенной картиной мира верующих сталинского периода и потому отторгались ими. Сможем ли мы постичь интеллектуальное богатство и трагедию обреченного на изоляцию и духовную ссылку мыслителя, если вырвем биографию В.И. Вернадского из жизни науки, предадим ее забвению?

Наряду с генетикой и философией, проповедующей «принцип солидарности», в культуре полезности подвергается остракизму и человекознание.

Культурно-историческая психология школы Выготского стремительно формировалась в те годы как практическая психология развития, выступая основой педологии - науки о целостном изучении развития и воспитания ребенка. Но в психологических исследованиях, диагностике индивидуальных способностей каждого ребенка складывавшаяся в 30-е гг. командно-административная система не нуждалась. В обстановке всеобщей унификации начала утверждаться педагогика казарменного типа. Тут-то рельефно обозначилось расхождение программы культурно-исторической психологии и программы построения тоталитарного социализма.

Культура полезности утверждала, что только она обладает правом решать, куда идти человеку, где ему быть, о чем ему позволительно думать. Резким контрастом по отношению к императивам культуры полезности дышат строчки писем Л.С. Выготского, написанные в 1930 и 1931 гг.

«Каждый человек должен знать, где он стоит. Мы с Вами тоже знаем и должны стоять твердо. Поэтому итог: Вы - а не кто другой - напишите реакцию выбора, эту главу о развивающейся свободе человека от внешнего принуждения вещей и их воли»

«...Нельзя жить, не осмысливая духовно жизнь. Без философии (своей, личной, жизненной) может быть нигилизм, цинизм, самоубийство, но не жизнь. Но ведь философия есть у каждого. Надо растить ее в себе, потому что она поддерживает жизнь в нас...

Что может поколебать человека, ищущего истину. Сколько в самом этом искании внутреннего света, теплоты, поддержки! А йотом самое главное - сама жизнь - небо, солнце, любовь, люди, страдание. Это все не слова, это есть. Это подлинное. Это воткано в жизнь. Кризисы - это не временное состояние, а путь внутренней жизни. Когда мы от систем перейдем к судьбам... к рождению и гибели систем, мы увидим это воочию» [22].

Комментировать эти строки, их потрясающую неуместность и нелепость в 30-е гг. - это все равно, что прозой пересказывать поэзию. Я не буду этого делать. И сказанного достаточно, чтобы ощутить драму и судьбы Л.С. Выготского, и всей программы культурно-исторической психологии.

Культуре полезности не нужны личности и науки, ориентированные на судьбы личности, на то, что стоит за каждой личностью, - изменчивость, вариативность, непредсказуемость. Эти науки, будь то культурно-историческая психология Выготского, ноосферная теория Вернадского или генетика Вавилова, опасны для тоталитарной системы, поскольку утверждают право на существование непредсказуемости, изменчивости в обществе. И тем самым ставят под сомнение саму модель прозрачного мира, которым может управлять по плану всевидящий часовщик.

Последователи Выготского как бы отступили после его смерти на территорию «частичных» деятельностей - памяти, восприятия, мышления. Временно затихли разговоры об этих процессах как высших формах поведения. Однако и в исследованиях конца 30-х гг. проявлялась позиция, которая может быть передана лаконичной формулой: «Вначале было дело» (Л.С.Выготский). Загнанные внутрь идеи культурно-исторической психологии были востребованы в годы Великой Отечественной войны, когда стало не до схоластических ярлыков и идеологических спекуляций. В исследованиях A.P. Лурия по восстановлению функций мозга после ранения зарождается новая наука - нейропсихология. Разработка психологии мотивации поведения личности и произвольных высших форм поведения ведется в цикле работ А.Н. Леонтьева и А.В. Запорожца, подытоженных в до сих пор современной книге «Восстановление движения» (1975). Все энергичнее продолжает начатый еще с Выготским диалог классик современного человекознания Н.А. Бернштейн, обсуждая с А.Н. Леонтьевым, А.Р. Лурия и А.В. Запорожцем результаты исследований по построению движений [23]. Как и Л.С. Выготский, Н.А. Бернштейн приветствует содержащийся в цикле работ А.Р. Лурия, А.Н. Леонтьева и А.В. Запорожца протест против образца «человека-марионетки». Эта поддержка явно слышна в дошедших до нас шуточных стихах Н.А. Бернштейна, написанных в 1945г.:

Иванов-Смоленский когда-то «Нажми!» - поучал огольцов; 
И жали усердно ребята, И слюнки текли изо ртов. Бедняга топтался на месте, Заехав в условничий лес;
Как видно, не вяжутся вместе Идеи «нажми» и «прогресс».
Не мучая маленьких рожиц, Как будто котят или крыс, Стремятся теперь Запорожец С Леонтьевым вверх, а не вниз... [24]

Однако командно-административная система лишь временно забывала о «заповедниках», в которых жили идеи культурно-исторической психологии, деятельностного подхода к изучению психических явлений и физиологии активности. Образ «человека-марионетки», действующего по инструкции «нажми», вновь прочно утвердился в науке на печально известной Павловской сессии 1950г. Н.А. Бернштейн был объявлен космополитом в физкультуре. Тяжелые дни наступили для А.Р. Лурия.

Просветление пришло после смерти Сталина, в 1953г., в эпоху хрущевской оттепели. В 1957г., по свидетельству французского психолога Р. Заззо, А.Н. Леонтьев, находясь во Франции, рассказывает своим коллегам А. Валлону и Р. Заззо о том, что «павловская психология» уходит в прошлое, и настоятельно рекомендует опубликовать малоизвестные за рубежом работы Л.С. Выготского. Однако эта попытка А.Н. Леонтьева тогда не увенчалась успехом. Лишь в 1956г. в СССР вновь появляется книга Л.С. Выготского «Избранные психологические произведения» с предисловием А.Н. Леонтьева и А.Р. Лурия.

К началу 70-х гг. в нашей психологии культурно-историческая психология вновь обрела право гражданства. Пережив трагедию многолетней невостребованности, культурно-историческая психология начинает прорастать в исследованиях поколения В.В. Давыдова, В.П. Зинченко, А.В. Петровского [25] и других исследователей школы Выготского, Леонтьева и Лурия. Однако проблема механизмов преобразования культуры в мир личности и особенно порождения в процессе развития личности иной культуры все еще остается на обочине социальной биографии культурно-исторической психологии.

Трудно говорить о самых последних годах, о своем времени, которое уже не увидишь отстраненным взором. Могу сказать лишь, что это предисловие к книге Л.С. Выготского и А.Р. Лурия - предисловие счастливого человека. Мне необычайно повезло в жизни. Алексей Николаевич Леонтьев и Александр Романович Лурия - ученики Л.С. Выготского - были не только моими учителями в психологии, но и духовными собеседниками в жизни. Они были очень разными. При разговорах с А.Н. Леонтьевым я всегда ощущал надстройку сверху, и долгие беседы с ним становились безнадежно наглыми попытками дотягивания до Мастера. В общении с А.Р. Лурия я с остротой ощущал пьянящее чувство широты перспективы, открываемой в произведениях культурно-исторической психологии. Скорее А.Р. Лурия, чем А.Н. Леонтьев, превратил меня в верующего человека. Верующего в Выготского. Свет веры в Выготского упал на моих друзей и коллег. Творческий порыв культурно-исторической психологии проходит через наших сверстников, объединившихся в незримый колледж вокруг М. Коула и Дж. Верча. Во всех исследованиях этого поколения передается живое дыхание культурно-исторической психологии. Мелодии золотого века объединяют культуру, историю и психологию личности в созвучии единого произведения [26].

Книга Л.С. Выготского, А.Р. Лурия «Этюды по истории поведения» - послание золотого века. В ней важны не столько ответы, сколько вопросы. Ответы, опирающиеся на факты начала XX в., могут покрыться пылью времени. Порой они могут поразить своей прямолинейной наивностью. Но при всем этом книга «Этюды по истории поведения» ценна как эмбрион, в котором незамутненно проступают контуры будущей культурно-исторической психологии. Что же касается поставленных в «Этюдах по истории поведения» вопросов, то для их решения понадобится напряженное исполнительное понимание еще не одного поколения психологов. В произведении двух мастеров уже содержится критика экспериментального разума академической психологии с ее образом «рационального человека» вне культуры и истории.

В нас, в наших судьбах свершается эпоха заострения борьбы личности с бездуховностью. Было бы проще, если бы бездуховность являлась в образе монстров или ужасов детских снов. Было бы легче, если бы судьи, подобные Пилату, договаривались о прощении со своими жертвами и брели, неспешно споря, по лунной дороге к храму. Однако такое случается в снах или видениях поэтов. Бездуховность приходит в жизнь и науку в белых одеждах, освящая себе дорогу светлыми символами: «Именем практики. Во имя прогресса». Поэтому и бой с ней вести труднее. Но как бы ни был тяжел этот бой, я верю, что настанет черед культурно-исторической человеческой психологии. Психологии, изменившей масштаб духовного видения человека в истории XX столетия.

Александр Асмолов   


[1] См.: Научное творчество Л.С.Выготского и современная психология. М., 1981; А.Н. Леонтьев и современная психология. М., 1983; А.Р. Лурия и современная психология. М., 1982
[2] См.: Выготский Л.С. Мышление и речь. М.; Л., 1934; Пиаже Ж. Речь и мышление ребенка. М.; Л., 1932
[3] См.: Vygotsky L. Mind in society / Ed. by M. Cole, V. John-Steiner, S. Scribner, E. Souberman. Cambridge, 1978; Коул М., Скибнер С. Культура и мышление. М., 1977; Социально-исторический подход в психологии обучения / Под ред. М. Коула. М., 1989; W e r t с h J. Vygotsky and the social formation of mind. Cambridge, 1985; С о 1 e M. Cultural psychology: Some general principles and a concrete example. Lahti, 1990
[4] См.: Брунер Дж. Психология познания. M., 1977
[5] См.: Harre R. Personal being. Oxford, 1983
[6] Цит. по кн.: Левитин К. Личностью не рождаются. М., 1990. С.37-39
[7] Цит. по: Выготский Л.С. Психология искусства. М., 1966. С.503
[8] Иванов Вяч. В с. Культурная антропология и история культуры // Одиссей. Человек в истории. М., 1989. С.13
[9] См.: Библер В.С. Мышление как творчество. М., 1975. С.112
[10] Библер B.C. От наукоучения - к логике культуры: Два философских введения в двадцать первый век. М., 1991. С.111-112
[11] См. об этом: Леонтьев А.А. Л.С.Выготский. М., 1990
[12] Булгаков М.А. Романы. М., 1973. С.430
[13] Тулмен С. Моцарт в психологии // Вопросы философии. 1981. № 10. С.129
[14] Пузырей А.А. Культурно-историческая теория Л.С. Выготского и современная психология. М., 1986. С.10
[15] Коzulin A. Vygotsky's psychology. A biography of ideas. Cambridge, 1990. P.1
[16] Мандельштам О.Э. слово и культура. М., 1987. С.108-109
[17] Там же. С.66-67
[18] Мандельштам О.Э. Избранное. Таллинн, 1989. С.253
[19] Леонтьев А.Н. Избранные психологические произведения: В 2т. Т.II. М., 1983: С.241
[20] Там же
[21] См.: Асмолов А.Г. Непройденный путь: от культуры полезности - к культуре и достоинства // Вопросы психологии. 1990. №5
[22] Нельзя жить, не осмысливая духовно жизнь: Письма Л.С. Выготского к ученикам и соратникам / Публ. А. Пузырея // Знание - сила. 1990. № 7. С.93-94
[23] См.: Бернштейн Н.А. Физиология движений и активность. (Серия «Классики науки»). М., 1990
[24] Беpнштеин Н.А. Стихи, 1945. (Из архива ученика Н.А. Бернштейна проф. И.М. Фейгенберга.)
[25] См.: Давыдов В.В. Проблемы развивающего обучения. М., 1986; 3инченко В.П., Смирнов С.Д. Методические вопросы психологии. М., 1983; Петровский А.В. Вопросы теории и истории психологии: Избранные труды. М., 1987
[26] См., например: Асмолов А.Г. Психология личности: Принципы общепсихологического анализа. М., 1990; Братусь Б.С. Аномалии личности. М., 1988; Василюк Ф.Е. Психология переживания. М., 1984; Тульвисте П. Культурно-историческое развитие вербального мышления. Таллинн, 1988; Шкуратов В.А. Психика. Культура. История. Ростов, 1990; Lev and Let Lev. A dialogue of the life and work of renowned psychologistmethodologist Lev Vygotsky // Practice. The Magazine of Psychology and Political Economy. 1990. V.7. N3